Очерки жизни. Соперница 

​Нинка вбежала в дом. В прихожей привалилась плечом к косяку, подумала: «Чего бежать-то? Торопиться теперь некуда…»

Выглянула из кухни мать, пытаясь по Нинкиному лицу определить, не помирилась ли дочь с Аркадием, спросила:
— Доченька, картошку есть будешь?
Не дожидаясь ответа, мать тихо
ушла на кухню, и Нинку ужаснули ее глаза, ставшие вдруг очень глубокими, опустевшими.
Темнело. С того края деревни, из
клуба, наплывала музыка. На аккордеоне играл Михаил, комбайнер.
Люди считают, что Михаил играет по их заказу — то «Страдания», то «Барыню», то твист. Они его приглашают на вечеринки, на свадьбы.
Но Нинка-то знает, что все, о чем его просят люди, Михаил играет для себя.
Ей точно известно: он любит, когда на гулянках рядом с ним сидит она, Нинка. У нее хороший голос — он говорит, что с таким голосом ее приняли бы в хор имени Пятницкого. Она сочиняет частушки о том, что у нее на сердце, а Михаил на ходу подбирает мелодию.
Нинка подумала: «Сказать Михаилу? Может, присоветует что? ..»
Вышла из дому и по заросшей травой улице пошла к клубу.
…Года три тому назад, тогда еще только начинавшая выходить на гулянки Нинка пропела свою первую частушку — колючую и злую:

Туфли новые надела—
Блесточка на блёсточке.
Ухажеров у нас нет—
Шпана да недоросточки…

Деревенские парни наговорили ей в тот раз много обидного. Нинка стала осторожнее, но попасть к ней в частушку охотников мало: так протянет — только держись. Кому охота посмешищем быть…
Вся-то деревня в двадцать домов, а пройти ее трудно. Живут же на свете такие проклятущие люди: всю душу, все силы вынул из нее, а сам… Нет, нет, о нем лучше не думать, а то опять заревешь.
Нинка подходит к танцующим. Михаил подвинулся на лавке, взглядом показывая, что освободил место для нее. Она села рядом, и он тут же переменил музыку, заиграл ее любимую «Сербияночку». Нинка пропела, обращаясь к Михаилу, делясь с ним своим горем и зная, что он поймет и то, о чем не сказано в частушке:

Замечаете ли вы
За мною переменушку
Раньше пела про любовь,
Теперь все про изменушку…

Кто-то из девчат, стоящих рядом, фыркнул.Нинка глянула в сторону девчат и тут же добавила:

Зазнаваться-то не надо,
Молодые девушки,
Из ста только один
Не сделает изменушки…

Михаил, растягивая мехи аккордеона, всмотрелся в Нинку и вдруг отложил аккордеон.
— Перекур… — Затягиваясь сигаретой, видя, что остальная молодежь занялась сама собой, потихоньку спросил: — Как дела?
Нинка молча пожала плечами. Он чуть дольше задержал на ней взгляд, потом так же тихо спросил:
— Ждешь ребенка?
— С чего ты взял ?!— в темноте было видно, как вспыхнула Нинка.
— Счастливая ты, — сказал он спокойно и ненадолго задумался.— Ты сама еще не понимаешь, какая ты счастливая. Моей бы Зойке такое…
— От этого счастья не знаю, в какой край податься, — впервые именно ему высказала Нинка свою мысль. И вдруг встрепенулась и схватила его за руку: — Играй!— и запела:

Вон идет-белеется,
Идет моя соперница,
Моего миленка любит,
На меня же сердится.

Все повернулись в ту сторону, откуда к гулянке подходили Аркадий и Милька. Он крепко держал под руку девушку и уверенно вел ее к толпе молодежи. Он должен был сделать так. В деревне спрятаться некуда. Лучше выслушать Нинкины частушки при всех, выслушать молча, как бы игнорируя их, и тогда все поймут, что никакой особой силы в них нет и значения особого придавать всей этой истории — измене, частушкам — не стоит.
Они совсем близко подошли к гулянке, осталось несколько шагов. Нинка запела вновь, и от ее новой частушки, которая, все это знали, родилась вот здесь, сию минуту, и поэтому была особенно горькой, от этой новой частушки на ровном месте как будто споткнулась Милька, хотя Аркадий по-прежнему крепко держал ее под руку.

Вот она, которая
Шипела по-змеиному,
Вот она, которая
Понравилася милому!..

Все было правильно, все так, как пела Нинка: Милька была ее подругой, ей первой Нинка рассказывала о своих встречах с Аркадием. И видно, какую-то узкую лазейку высмотрела Милька в этих ее рассказах, воспользовалась доверием подруги и пробралась к Аркашкиному сердцу. И вот стоял он сейчас, бывший Нинкин любимый, обеими руками обнимал ее бывшую подругу, на виду у всех смеялся над Нинкой, а у нее жгло сердце от боли и стыда. И когда увидела она, как наклонился он над Милькой и что-то шепнул ей на ухо, как торжествующе улыбнулась Милька, кровь прилила к голове, вскочила с лавки Нинка и, не помня себя, пошла по кругу, выстукивая дробь широкими каблуками. Она остановилась перед Аркадием и Милькой и пропела, вкладывая в частушку всю свою ненависть к сопернице, всю обиду на бывшего возлюбленного:

Сяду на скамеечку,
На толстые обрубыши,
Черт с тобой, подруженька,
Люби мои облюбыши…

Вырвалась из рук Аркадия, убежала Милька, он медленно пошел эа ней вслед.
Опасаясь, как бы Нинка в горячке не спела еще чего-нибудь похлестче, Михаил приглушил музыку, повесил аккордеон на плечо и пошел за Аркадием.
Молодежь расступилась перед ней, Нинка вышла из круга и побрела к дому.
Михаил догнал Аркадия недалеко от края деревни. Милькина белая блузка виднелась впереди.
Михаил остановился, поправил аккордеон на плече, закурил сам и протянул сигарету Аркадию. Потом сказал:
— Уехать тебе надо.
— Почему именно мне?
— Потому что ей с ребенком на чужой стороне будет труднее.
— С каким… ребенком? — запинаясь, спросил Аркадий.
— С твоим. Может, скажешь, что не знал об этом?
Аркадий молчал, глядя в сторону. Михаил еще раз поправил на плече тяжелый аккордеон и пошел назад, к клубу.
Аркадий глянул на светящийся циферблат часов — пора на смену. Посмотрел на белое пятно впереди, понял: Милька ждет, но не позвал ее, зашагал по огородам к полю. Там, приближаясь к деревне, тарахтел трактор.
Он побежал, спотыкался, проваливался в борозды.
«Облюбыш! … Вот как припечатала!.. Облюбыш… Вся деревня смеяться будет! .. Уеду!.. Страна большая. Там никто знать не будет!..»
Да, эта языкастая певунья права в самом главном: он не помнил, когда, в какой день и час, каким образом вползла к нему в душу ее подруга. Заняла все сердце, захватила, свернулась в нем клубочком и вытеснила всех. Все забылось, все перечеркнулось, как будто и не было никого другого никогда в его жизни. Всегда была только она, Милька! Только ее любил он. А Нинка? Как же с ней-то быть? Облюбыш… Но ведь у нее будет ребенок. Сын… А может, дочь?..
Хрустела ботва, разваливались борозды, разлетались в стороны из-под ног камешки, вспоминались ненавидящие Нинкины глаза, но, все заслоняя, белела перед глазами Милькина блузка…
Нинка стояла около дома, глядя на пустынную деревенскую улицу.
«Уехать куда-нибудь… На большую стройку. Где много народу, где все люди чужие и новые. Пока обживусь, устроюсь, родится ребенок, все увидят, что я никакой работы не боюсь. И добрая я. И скромная. Любую работу выполнять буду. И никогда в жизни больше не полюблю никого».
И, как бы уже прощаясь с родными местами, она огляделась вокруг.
Вечерняя мгла накрыла деревню. В домах засветились огни. В прохладные влажные зори слышно, как еще где-то далеко-далеко начинают постукивать колеса поезда, как, постепенно нарастая, надвигается из лесу на деревню этот гул; как четче становится перестук колес и, наконец, густо заполнив шумом и стуком все пространство вокруг деревни, паровоз дает гудок и, так же мерно постукивая, удаляется.
Вместе с Аркадием много раз слушала Нинка и этот далекий, надвигающийся перестук колес, и прощальный гудок паровоза. Много раз говорили они о том, что нет на земле места лучшего, чем их деревня, что нет людей счастливее их, Нинки и Аркадия.
«Что ж такое счастье? Уж больно легко ломается… Как жить-то теперь?..» — Нинка глубоко вздохнула. Запахло мятой. Нинка знает, где растет эта дурман-трава. Вон там — в ложбинке, за баней.
Сегодняшний вечер — пустой, тягучий, наполненный одиночеством и постоянным прислушиванием к себе, к чему-то тайному, совершающемуся внутри ее, о чем страшно думать, но что — невидимое и пока еще очень малое — тяжестью наливает руки и ноги.
«Как же без него там, на чужой стороне? Здесь хоть иногда встретится, хоть издали увидеть можно…»
Нинка тихонько пропела:

Я у тополя потопаю,
У липы попляшу,
Я у прежнего миленочка
Любови попрошу…

С поля, которое начиналось сразу же за ее огородом, прорезая вечернюю мглу, к ее дому, ударив Нинке в лицо, метнулась полоса света.
Нинка вздрогнула — так раньше вызывал ее на свидание Аркадий, когда работал на тракторе в ночную смену.
Она яскочила, понеслась по узенькой дорожке, разделяющей огороды. Задыхаясь, Нинка подбежала к краю поля. Аркадий рванулся было к Нинке, хотел обнять ее, но клубочек, который лежал в сердце, вдруг развернулся, снова заслонил собой все на свете, и Аркадий, не в силах справиться с ним, как деревянный подошел к Нинке, встал перед ней и каким-то чужим, незнакомым самому себе голосом ска-зал:
— Ты это… смотри… не вздумай
чего сделать с ним… с ребенком-то…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Интересные места Афганистана здесь