Очерки жизни. Телеграмма

Зашла я как-то на почтамт послать телеграмму друзьям.
Рядом со мной, низко склонив голову над бланком, сидела старушка. Она что—то писала, подносила бланк к глазам, Щурилась, комкала, брала новый, снова заполняла, опять комкала и, припав к столу, пыталась заполнить следующий…

Я предложила ей помочь. Старушка решительно отказывалась, взяла очередной бланк, снова попыталась его заполнить, а потом со вздохом сказала:

— Живу рядом, да подниматься на пятый этаж тяжело. А без очков не обойтись… Напишите, если не торопитесь.

Я взяла бланк, старушка продиктована ленинградский
адрес, помолчала, Вздохнула:

— Пишите: «Дорогая мамочка, поздравляем днем рождения. Приезжай к нам. Целуем. Вера, Надя, Сергей».

Я посмотрела на старушку:

— У вас еще жива мама?

Старушка невесело усмехнулась:

—— Это я — мама.

— ???

-— Завтра мой день рождения. Дочка, возможно, забудет послать телеграмму. Вот я и решила… Чтобы соседки не корили ее. Она у меня хорошая, ее уважают все. В Мурманске старшим инженером работает.

Я представила себе дочь, усталую, озабоченную, отягощенную заботами на работе и дома. Может быть, и забыла когда-то поздравить мать. А старики любят обижаться: «Вот и не нужны детям, забыли нас…»

—— Не забудет вас дочка поздравить, ну мало ни был
случаи…

Старушка подняла на меня печальные глаза и тихо
сказала:

— Она уже двенадцать лет забывает.

Что сказать старому человеку? Чем успокоить? Не ругать же дочь, хотя для упрека есть основания? А старушка, уже спохватившись, быстро говорила:

— Она у меня хорошая, ее уважают все. Теперь вот старшим инженером работает. А училась как! Одни пятерки в школе и в институте. Думаете, легко ей было?
Она — блокадница. Я ее у смерти вырвала. У меня, кроме нее, никого… Муж на фронте погиб. В квартире все соседи помнят мою дочку. Думаете, легко ей с семьей!

«Не шлет телеграмм,— подумала я‚— но не может же забыть мать, для которой она весь свет в окне. Помогает же, и к себе, наверно, зовет…»

А старушка будто услышала мои слова:
— Пенсия у меня хорошая, помогать мне не надо.
И одета, И обута, И сыта. Да и с чего помогать-то? Самим
не хватает… Внучка Наденька, она отличница, пишет, что денег не хватает, трудно им. Недавно «Жигули» купили… К себе приглашать? Так куда? И самим тесно. Квартиры теперь малогабаритные…

Я смотрела на морщинистое, печальное лицо, хотелось помочь, утешить. Но как?

—- Спасибо, бегите,—-— сказала старушка,— вам, наверно, некогда.

Я поздравила ее с наступающим днем рождения, пожелала здоровья и направилась к выходу. Старушка обратилась в кассу:

—- Извините, пожалуйста, поздравительный бланк
Е-восемнадцать, с розами. Дочка моя все красивое любит…

Очерки жизни. Досада

…Мы в отделе рукописей Пушкинского дома. На столе лежат драгоценнейшие материалы. Научный сотрудник музея любезно согласился уделить нам время, рассказать о рукописях великого поэта.
— Нас девять человек. Полукругом сидим мы вокруг стола и внимательно слушаем Николая Васильевича. Он говорит очень тихо, и мы боимся пропустить хоть слово.

Вдруг дверь широко распахивается, и входит наш опоздавший коллега. Не обращая внимания на то, что убеленный сединами человек говорит, он громогласно произносит:

— А я задержался, был на Серафимовском кладбище, у предков, да не на тот трамвай сел…

— Ш-Ш-Ш‚—один из нас приложил палец к губам.

— Я просто объясняю! Не нарочно же я опоздал.

Николай Васильевич мягко обратился к нему:

— Пожалуйста, присаживайтесь.

— Подвиньте сюда стул, “братцы”,— громко попросил нас опоздавший.

Кто—то укоризненно смотрел на него, кто-то передвинул стул, кто-то выразительно вздохнул,— не делать же взрослому человеку замечание. Но наш коллега не смутился. Он сел как ему удобно, где ему удобно, спросил, давно ли начали, и покровительственно обратился к Николаю Васильевичу:

— Продолжайте.

Мы смотрели на рукописи, которые держал в руках сам Пушкин, но даже это яркое впечатление не смогло заглушить в нас чувства досады, вызванного бестактностью нашего коллеги.

Очерки жизни. Переезд

Ермоловы попросили Реброва помочь им переехать на новую квартиру. Полгода назад у них родилась двойня.
Переезд назначили на воскресенье.
Ребров пообещал. Договорились на десять часов утра.
В воскресенье Реброву выходить из дома не захотелось. По телевизору—хоккей. «Как-нибудь без меня управятся»,— решил он.

В понедельник, встретив в проходной Зину Ермолову, Ребров как ни в чем не бывало сказал:

—- Привет!

Зина бросила на него суровый взгляд, молча прошла мимо.

В обеденный перерыв, увидев ее мужа Павла, Ребров пожаловался:

— Твоя половина больно злая!

Павел буркнул:

— Зато ты «добрый»!

Ребров вслед ему крикнул:

— Поинтересовался бы! Может, я болел!

— За хоккей!— отозвался Павел.

После работы, выходя из цеха, Ребров возмущался:

— Обиделись! Обязан я им, что ли?

— Обещал?— спросил его товарищ по работе.

— Обещал,

—- Слово держать надо.

— Что у них, родственников не хватает?!

Реброва никто «не обсуждал», никто не предлагал «вынести решение», официального разговора по этому
поводу не было, Но люди его осуждали, и он это чувствовал.

Однажды он спросил Васю Новикова:

— Что происходит?!

Вася пожал плечами:

—— «На острове нормальная погода!»

Действительно, «погода» была нормальная. А Реброву
было не по себе.

Как-то он нагнал бригадира, поехал с ним на автобусе, хотя ему было и не по пути. Прижатый пассажирами вплотную к бригадиру, спросил:

— Что происходит?!

Услышал спокойный, добродушный ответ:

— Что надо, то и происходит. Работаем, соревнуемся,

— Что, ничего не видишь?!-— взорвался Ребров.

Бригадир весело смотрел на мрачное лицо Реброва:

— Вижу! Хороший ты человек,

Ребров знал бригадира как прямого, честного парня ‚ и он издевается! Да еще с улыбкой!

Бригадир же весело спросил:

—— Замучился? Совесть, значит есть у тебя, Ребров! Потому и улыбаюсь, хоть ты и сердишься на это…

— Сам от себя устал в последнее время,— признался Ребров.— Что я, последний человек, что ли! А получилось, что в коллективе хуже меня нет!

— Кто-нибудь сказал тебе это?

—- Сам вижу‚— нехотя произнес Ребров.— Может.
Ермоловым помочь пойти?.. В новых квартирах дел уйма. Ручки, крючки всякие доделать… Как думаешь?

— Смотри сам. Ну, мне выходить надо.— Он пожал Реброву руку и, сказав: «Будь здоров!». вышел из автобуса.

Очерки жизни. Вечером и днем


Танцевальная площадка. Звучит вальс, кружатся пары. У стены стоит молодой человек. наблюдает за танцующими.

Входит изящная девушка, остановилась. Молодой человек смотрит на прелестное, опущенное лицо, кроткие глаза, светлые пушистые волосы… Подходит. приглашает танцевать. Они кружатся в вальсе. Музыка стихла. они выходят с площадки, долго гуляют в аллеях парка.
О чем-то говорят, больше смотрят друг на друга.

Прощаясь, договариваются встретиться завтра, в шесть часов. Около парка.

Утро. Девушка стоит за прилавком в ателье вязки шерстяных изделий, напевает мотив вальса, который всю ночь звучал в ее ушах.

Входит старушка. Слабым голосом обращается к ней:

— Гражданочка. можно у вас носки связать?

— Не принимаем,— цедит сквозь зубы приемщица.

На лице ее раздражение.

— Что?

— Только выдаем—отвечает девушка, не отрывая
глаз от ярких, длинных ногтей.

—— А когда будете принимать?

-— Написано.

—— Мне не прочесть без очков…

— Приходите после обеда.

— Почему же после обеда?

—- Прием после обеда. До обеда только выдаем!

— Примите у меня. пожалуйста. сейчас… Мне ходить
трудно… Сердце, да и годы…

Девушка пожимает плечами, бросает на прилавок пилку для ногтей.

—- Ну и сидела бы дома, раз все болит! Нарушай порядок из-за вас!

Лицо старушки передернуло, она схватилась рукой за спинку стула. грузно села. Задыхаясь, выговорила:

— Пожалуйста, неотложную…

Приемщица с видом великомученицы набрала номер:
— Неотложную. В ателье номер пять. Что?! Да! Каждый день!— бросила трубку на рычаг.— Ходят тут в обморок падать! Другого места им нет!

Спустя несколько минут в ателье вошел молодой человек в белом халате. Приемщицу он не заметил. Осторожно снял со старушки пальто, усадил, послушал пульс,
сделал укол. Наблюдает за ней. Она облегченно вздыхает.
Тихо говорит:

—- Спасибо…

Приемщица узнает врача. Это он! Она пытается улыбнуться, нервно поправляет волосы. Жалобно говорит:

—- Спасибо, доктор…

Он поднимает на нее глаза, не сразу узнает…

Старушка тихо говорит:

— Не дай Бог, кому такая в жены попадется…

Девушка растерянно смотрит на врача, на старушку, снова на врача.

Врач укладывает шприц. Обращается к старушке:

— Вам лучше?

-— Да, спасибо, доктор…

— Желаю вам здоровья.— Опустив голову, быстро уходит.

Девушка растерянно смотрит ему вслед. Он этого не видит. За ним уже закрылась дверь…

Очерки жизни. Ваши знакомые 

Квартира— конфетка! Стерильная чистота, ковры… Он с пылесосом, она с метелочкой. Старики соседи умиляются: вот, мол, пара! Хозяйственные, дружные.

Однако, им дорого только свое.
Решили мы у нашего дома сделать самый красивый цветник в микрорайоне. Проконсультировались у специалистов-садоводов, купили семена, все жители дома вышли на воскресник. А Аркашу с Верой как ветром сдуло! Они к себе на дачу уехали парники устанавливать.

 А на производстве? То же самое. Невыгодную работу не возьмут. Да и товарищеской помощи от них не дождешься.
Они и сына своего, Юрку таким сделают. 

Когда маленький был, на широкую  качель никого к нему не подсаживала: «Вы же высоко качаетесь, а он боится!» , «Мы целый час ждали, когда качель освободится», «Он один качаться любит»

А сейчас мать из окна кричит:

 “Игрушки ребятам не давай!”, 

«Зачем апельсин разделил? Ешь сам!».

Очерки жизни. Шел дождь…

В теплый сентябрьский вечер возвращалась я с выступле—
ния, и вдруг пошел дождь! Да такой, что пришлось
забежать в парадную. Уходя из дома, я не захватила с собой ни плаща, ни зонтика. Стояла и ждала. А за моей спиной, у входа в квартиру первого этажа, разговаривали
двое. И я невольно, сама того не желая, услышала их разговор.

— Ну вот и моя дверь. Зайдем? — сказала девушка.

— Да нет, домой пора.

— Постой, посмотри, дождь какой, промокнешь…

— Да, льет здорово.

Наступило молчание. Немного спустя девушка спросила:

— Значит, скоро уезжаешь?

— Уезжаю.

—— Далеко?
—— В тайгу.
—— Надолго?

Навсегда.

— Возьми меня с собой!

— Не могу я, Леля. Ты же знаешь, что…

— Думаешь, Зинка любит тебя? Не любит, раз не едет.

— Институт окончит и приедет.

Парень сделал несколько шагов. Девушка остановила его:

— Постой, дождь ведь… Ты не сердись на меня, что про Зинку так говорю… Все оттого, что люблю тебя…
Знаешь, как я обрадовалась, когда от завода тебе комнату
дали в соседнем доме? Ну, думала, теперь каждый день
домой ходить вместе будем! Пойдем ко мне!

— Не зови меня, Леля. Не надо. Ты же знаешь, что я
люблю Зину. Уеду в тайгу и буду ждать ее. А через год
она приедет… Прости, что я так говорю с тобой, но ты
сама начала этот разговор.

— Что же, ты и на девушек смотреть не будешь?

— Конечно, не буду.

— Счастливая Зинка! Ну чем я хуже ее! Встречалась
с одним, любила… А он! Потом другой, он с нашего завода, тоже бросил. Теперь вот ты на Зинке женишься… Пойдем ко мне! Ну хоть на час!

— Нет, не могу. Не надо.

Леля ничего не ответила. Парень постоял секунду,
прошел мимо меня и зашагал под проливным дождем. А
она стояла на лестнице и плакала. Потом вошла в квартиру и сильно хлопнула дверью.

Очерки жизни. Соперница 

​Нинка вбежала в дом. В прихожей привалилась плечом к косяку, подумала: «Чего бежать-то? Торопиться теперь некуда…»

Выглянула из кухни мать, пытаясь по Нинкиному лицу определить, не помирилась ли дочь с Аркадием, спросила:
— Доченька, картошку есть будешь?
Не дожидаясь ответа, мать тихо
ушла на кухню, и Нинку ужаснули ее глаза, ставшие вдруг очень глубокими, опустевшими.
Темнело. С того края деревни, из
клуба, наплывала музыка. На аккордеоне играл Михаил, комбайнер.
Люди считают, что Михаил играет по их заказу — то «Страдания», то «Барыню», то твист. Они его приглашают на вечеринки, на свадьбы.
Но Нинка-то знает, что все, о чем его просят люди, Михаил играет для себя.
Ей точно известно: он любит, когда на гулянках рядом с ним сидит она, Нинка. У нее хороший голос — он говорит, что с таким голосом ее приняли бы в хор имени Пятницкого. Она сочиняет частушки о том, что у нее на сердце, а Михаил на ходу подбирает мелодию.
Нинка подумала: «Сказать Михаилу? Может, присоветует что? ..»
Вышла из дому и по заросшей травой улице пошла к клубу.
…Года три тому назад, тогда еще только начинавшая выходить на гулянки Нинка пропела свою первую частушку — колючую и злую:

Туфли новые надела—
Блесточка на блёсточке.
Ухажеров у нас нет—
Шпана да недоросточки…

Деревенские парни наговорили ей в тот раз много обидного. Нинка стала осторожнее, но попасть к ней в частушку охотников мало: так протянет — только держись. Кому охота посмешищем быть…
Вся-то деревня в двадцать домов, а пройти ее трудно. Живут же на свете такие проклятущие люди: всю душу, все силы вынул из нее, а сам… Нет, нет, о нем лучше не думать, а то опять заревешь.
Нинка подходит к танцующим. Михаил подвинулся на лавке, взглядом показывая, что освободил место для нее. Она села рядом, и он тут же переменил музыку, заиграл ее любимую «Сербияночку». Нинка пропела, обращаясь к Михаилу, делясь с ним своим горем и зная, что он поймет и то, о чем не сказано в частушке:

Замечаете ли вы
За мною переменушку
Раньше пела про любовь,
Теперь все про изменушку…

Кто-то из девчат, стоящих рядом, фыркнул.Нинка глянула в сторону девчат и тут же добавила:

Зазнаваться-то не надо,
Молодые девушки,
Из ста только один
Не сделает изменушки…

Михаил, растягивая мехи аккордеона, всмотрелся в Нинку и вдруг отложил аккордеон.
— Перекур… — Затягиваясь сигаретой, видя, что остальная молодежь занялась сама собой, потихоньку спросил: — Как дела?
Нинка молча пожала плечами. Он чуть дольше задержал на ней взгляд, потом так же тихо спросил:
— Ждешь ребенка?
— С чего ты взял ?!— в темноте было видно, как вспыхнула Нинка.
— Счастливая ты, — сказал он спокойно и ненадолго задумался.— Ты сама еще не понимаешь, какая ты счастливая. Моей бы Зойке такое…
— От этого счастья не знаю, в какой край податься, — впервые именно ему высказала Нинка свою мысль. И вдруг встрепенулась и схватила его за руку: — Играй!— и запела:

Вон идет-белеется,
Идет моя соперница,
Моего миленка любит,
На меня же сердится.

Все повернулись в ту сторону, откуда к гулянке подходили Аркадий и Милька. Он крепко держал под руку девушку и уверенно вел ее к толпе молодежи. Он должен был сделать так. В деревне спрятаться некуда. Лучше выслушать Нинкины частушки при всех, выслушать молча, как бы игнорируя их, и тогда все поймут, что никакой особой силы в них нет и значения особого придавать всей этой истории — измене, частушкам — не стоит.
Они совсем близко подошли к гулянке, осталось несколько шагов. Нинка запела вновь, и от ее новой частушки, которая, все это знали, родилась вот здесь, сию минуту, и поэтому была особенно горькой, от этой новой частушки на ровном месте как будто споткнулась Милька, хотя Аркадий по-прежнему крепко держал ее под руку.

Вот она, которая
Шипела по-змеиному,
Вот она, которая
Понравилася милому!..

Все было правильно, все так, как пела Нинка: Милька была ее подругой, ей первой Нинка рассказывала о своих встречах с Аркадием. И видно, какую-то узкую лазейку высмотрела Милька в этих ее рассказах, воспользовалась доверием подруги и пробралась к Аркашкиному сердцу. И вот стоял он сейчас, бывший Нинкин любимый, обеими руками обнимал ее бывшую подругу, на виду у всех смеялся над Нинкой, а у нее жгло сердце от боли и стыда. И когда увидела она, как наклонился он над Милькой и что-то шепнул ей на ухо, как торжествующе улыбнулась Милька, кровь прилила к голове, вскочила с лавки Нинка и, не помня себя, пошла по кругу, выстукивая дробь широкими каблуками. Она остановилась перед Аркадием и Милькой и пропела, вкладывая в частушку всю свою ненависть к сопернице, всю обиду на бывшего возлюбленного:

Сяду на скамеечку,
На толстые обрубыши,
Черт с тобой, подруженька,
Люби мои облюбыши…

Вырвалась из рук Аркадия, убежала Милька, он медленно пошел эа ней вслед.
Опасаясь, как бы Нинка в горячке не спела еще чего-нибудь похлестче, Михаил приглушил музыку, повесил аккордеон на плечо и пошел за Аркадием.
Молодежь расступилась перед ней, Нинка вышла из круга и побрела к дому.
Михаил догнал Аркадия недалеко от края деревни. Милькина белая блузка виднелась впереди.
Михаил остановился, поправил аккордеон на плече, закурил сам и протянул сигарету Аркадию. Потом сказал:
— Уехать тебе надо.
— Почему именно мне?
— Потому что ей с ребенком на чужой стороне будет труднее.
— С каким… ребенком? — запинаясь, спросил Аркадий.
— С твоим. Может, скажешь, что не знал об этом?
Аркадий молчал, глядя в сторону. Михаил еще раз поправил на плече тяжелый аккордеон и пошел назад, к клубу.
Аркадий глянул на светящийся циферблат часов — пора на смену. Посмотрел на белое пятно впереди, понял: Милька ждет, но не позвал ее, зашагал по огородам к полю. Там, приближаясь к деревне, тарахтел трактор.
Он побежал, спотыкался, проваливался в борозды.
«Облюбыш! … Вот как припечатала!.. Облюбыш… Вся деревня смеяться будет! .. Уеду!.. Страна большая. Там никто знать не будет!..»
Да, эта языкастая певунья права в самом главном: он не помнил, когда, в какой день и час, каким образом вползла к нему в душу ее подруга. Заняла все сердце, захватила, свернулась в нем клубочком и вытеснила всех. Все забылось, все перечеркнулось, как будто и не было никого другого никогда в его жизни. Всегда была только она, Милька! Только ее любил он. А Нинка? Как же с ней-то быть? Облюбыш… Но ведь у нее будет ребенок. Сын… А может, дочь?..
Хрустела ботва, разваливались борозды, разлетались в стороны из-под ног камешки, вспоминались ненавидящие Нинкины глаза, но, все заслоняя, белела перед глазами Милькина блузка…
Нинка стояла около дома, глядя на пустынную деревенскую улицу.
«Уехать куда-нибудь… На большую стройку. Где много народу, где все люди чужие и новые. Пока обживусь, устроюсь, родится ребенок, все увидят, что я никакой работы не боюсь. И добрая я. И скромная. Любую работу выполнять буду. И никогда в жизни больше не полюблю никого».
И, как бы уже прощаясь с родными местами, она огляделась вокруг.
Вечерняя мгла накрыла деревню. В домах засветились огни. В прохладные влажные зори слышно, как еще где-то далеко-далеко начинают постукивать колеса поезда, как, постепенно нарастая, надвигается из лесу на деревню этот гул; как четче становится перестук колес и, наконец, густо заполнив шумом и стуком все пространство вокруг деревни, паровоз дает гудок и, так же мерно постукивая, удаляется.
Вместе с Аркадием много раз слушала Нинка и этот далекий, надвигающийся перестук колес, и прощальный гудок паровоза. Много раз говорили они о том, что нет на земле места лучшего, чем их деревня, что нет людей счастливее их, Нинки и Аркадия.
«Что ж такое счастье? Уж больно легко ломается… Как жить-то теперь?..» — Нинка глубоко вздохнула. Запахло мятой. Нинка знает, где растет эта дурман-трава. Вон там — в ложбинке, за баней.
Сегодняшний вечер — пустой, тягучий, наполненный одиночеством и постоянным прислушиванием к себе, к чему-то тайному, совершающемуся внутри ее, о чем страшно думать, но что — невидимое и пока еще очень малое — тяжестью наливает руки и ноги.
«Как же без него там, на чужой стороне? Здесь хоть иногда встретится, хоть издали увидеть можно…»
Нинка тихонько пропела:

Я у тополя потопаю,
У липы попляшу,
Я у прежнего миленочка
Любови попрошу…

С поля, которое начиналось сразу же за ее огородом, прорезая вечернюю мглу, к ее дому, ударив Нинке в лицо, метнулась полоса света.
Нинка вздрогнула — так раньше вызывал ее на свидание Аркадий, когда работал на тракторе в ночную смену.
Она яскочила, понеслась по узенькой дорожке, разделяющей огороды. Задыхаясь, Нинка подбежала к краю поля. Аркадий рванулся было к Нинке, хотел обнять ее, но клубочек, который лежал в сердце, вдруг развернулся, снова заслонил собой все на свете, и Аркадий, не в силах справиться с ним, как деревянный подошел к Нинке, встал перед ней и каким-то чужим, незнакомым самому себе голосом ска-зал:
— Ты это… смотри… не вздумай
чего сделать с ним… с ребенком-то…

Очерки жизни — На пляже 

Солнечным летним утром сидела я на берегу моря в маленьком южном городке. Народу на пляже было мало, день только начинался, и каждый появляющийся человек
обращал на себя внимание.Вдоль берега медленно шли двое. Юноша и девушка.
Она—высокая, стройная, в краством купальном костюме.

В ее медленных, чуть ленивых движениях были мягкость и удивительная грация. Спутник ее -— высокий, широкоплечий.
ОНИ вошли в воду и поплыли. Я, не отрывая глаз,
следила за юношей и девушкой. В бликах солнца на сверкающей воде они стали почти невидимыми. Я ждала, когда снова увижу их…

Держась за руки, сияющие, сильные, бронзовые от загара, они вышли из воды.

Вскоре я увидела их одетыми… и изуродованными.
Казалось, злая фея взмахнула своей колдовской палочкой
и превратила красоту в уродство. Даже нельзя было разобрать, кто он, а кто она.

Грубые, едва держащиеся на бедрах брюки и длиннополые жилеты делали их одинаково долговязыми и непривлекательными. Двое, так щедро наделенные природой яркой индивидуальностью, превратились в штамп, стандарт, схему.

Что заставляет их уродовать себя? Мода… Неумелое
подражание моде.
И уже кажется, что за этим внешним подражательством скрыта и внутренняя пустота, пристрастность к
худшим образцам, где мысли и мечты так же стандарт—
ны и одинаковы, как стершиеся пятаки.

Очерки жизни. «Серьезный шаг»

Любовь! Жить врозь просто невозможно. Он и она принимают решение никогда не расставаться. Свадьба, конечно, в ресторане! Он хочет справить ее в «Метрополе», она—в «Москве».

Его родители купят квартиру. А пока жить лучше у ее родителей. Удобнее: у его

матери больное сердце, на нее рассчитывать трудно. Когда приготовит обед, а когда и нет.

Итак, все ясно, все решено. Надо передать информацию старикам.

Очерки жизни. "Серьезный шаг"

Сначала идут к ней. Она сообщает отцу, что уже подано заявление во Дворец бракосочетания. Сорокалетний мужчина смотрит на двадцатилетнего и задает «стариковский» вопрос:

— Не рановато ли?- и получает ответ:
— Конечно, нет. Весь курс женат, только я холостяк.
— Какой курс?
— Наш.
— Пятый?
— Нет, первый.
Отец иронически замечает:
-Да, жениться совершенно необходимо,
— Конечно!— Вспомните себя: женились же когда-то…
— Когда обзавелся дипломом и работой.
— У меня все впереди. И диплом и работа.
— А сейчас что?
— А сейчас определенное отношение к вашей дочери.
-И давно вы к ней «определенно» относитесь?
— Да, давно, сорок пять дней.
— Тогда, конечно, пора!-— ехидно восклицает папа, вытирая вспотевшую шею.

В комнату входит мама с авоськами. Папа сообщает:
— Намечается свадьба.
Мама садится на диван, опускает авоськи на пол и
почти беззвучно говорит:
— Я знала, что этим кончится!
Дочка предлагает:
— Переживать будем потом. Обсудим свадьбу. Мы хотим в ресторане. Я думаю — в «Москве». Здорово? Кого звать? Какое надеть платье? Какие туфли? Какую фату
покупать?
— Где жить собираетесь— интересуется отец.
— Купим квартиру ‚— сообщает жених.— Мои родители помогут.
— А теперь, после свадьбы?
Дочка возмущенно передернула плечами:
— Не чужая же я вам!
Мать поднимает усталые глаза на дочь и по прежнему почти шепотом произносит:
— У нас же одна комната! Восемнадцать метров!
— Потому мы и будем строиться,— резонно растолковывает зять.— А пока что же делать? Будем у вас.
— У нас?-— вскипает отец.—- А вы спросили нас?!
— Мышление прошлого века!— заявляет жених.—Кто теперь у родителей спрашивает? У нас тоже голова на плечах.

— Одна на двоих! безысходно вздыхает мать. Поднимает глаза на мужа:
— Дай валидол. И сам прими. На
тебе лица нет…

Что такое любовь

Что такое любовь

На данном этапе — да‚- говорит Валя.— Она дает
возможность всегда быть с малышом. Когда он станет постарше, пойдет в садик, тогда посмотрим…

Есть ли минусы в этой доброй семье?

— Есть‚— вздыхает Валя.— Маловато видимся.

— Но у нас вся жизнь впереди,— добавляет Володя.

Сразу ли их совместная жизнь стала слаженной, духовно благополучной?

— Да, конечно.— Володя убежден, что иначе и быть
не могло.— Мы с Валей хотели одного и того же… И оно
пришло.

— То, что хлюпики называют трудностями, мы именуем возможностью творить,- смеется Валя.

— Денег, конечно, не хватает,— говорит Володя‚—я
в выходные дни расписываю стены детского садика, он в
соседнем доме.

Сын вместе с родителями занимается хозяйством. Моет
посуду, подметает пол. Отец для него сделал маленькую
метелку, а мама сшила передник.

Мика все делает вместе со взрослыми. И сам он уже
«взрослый». Ему два с половиной года.

Так просто и мудро решаются в этой семье сложные
проблемы воспитания, преодоления трудностей, построения семейных отношений.

— Все от того,—смеется Володя,— что Володя плюс
Валя есть любовь!